--Ты знаешь, Толик, -- Дмитрий оторвал взгляд от легкого дымка, исходившиего из утробы сфинкса, и посмотрел на меня, -- Я сразу заподозрил, что не к добру все эти проверки, но выбирать-то нам с мамкой не приходилось. Или делай чего велят и получай валюту, или кончай жизнь вот так. -- Дима выразительно показал глазами на пепельницу, в которой агонизировали наши окурки.
Я откинулся назад, насколько позволяла спинка стула, и сделал несколько мелких глотков, насыщая язык и небо ароматом напитка. Вместе с острым, приятным ощущением во рту, ко мне пришла и укрепилась мысль, что жизнь дается один раз, и поэтому ее ценность заключена в ней самой. Даже в жизни пепельницы есть свои маленькие ценности: медитация на сигаретный дым... просветление сквозь плевки и пепел... Конечно, Дмитрий прав: жизнь надо ценить.
-- И я подумал, -- тут Димин голос пресекся, и он с усилием сглотнул слюну, трудно двигая кадыком. Я жестом показал ему на бокал. Дмитрий поднес его к губам, сделал долгий, мучительный глоток и продолжил: -- Я подумал, Толик, что жизнь-то у нас одна, и ее надо ценить, и поэтому надо стараться выживать так, как позволяет случай. Прошел я все эти медкомиссии, потом Флердоранж сказал, что мадам Брабансон велела отправить меня в консу на экзамен по специальности - ну то есть, скрипичную технику продемонстрировать, подтвердить квалификацию. Послали меня на мою же бывшую кафедру, к Ефиму Абрамовичу Левинсону. Брабансон, Левинсон... Ефим Абрамович мне говорит: Димочка, ты таки у меня был самый лучший аспирант, мне же тебя стыдно просить играть иначе как для того чтобы порадовать старого Левинсона! Но когда старому Левинсону платят деньги, так он же должен их отрабатывать, чтобы умереть себе порядочным человеком. Вон там стоят ноты, сонатное аллегро. Сыграй мне, Димочка, первые двадцать тактов, до фишки.