Ну я смычок наголо, отстрелял свои двадцать тактов, зло так, четко... Закончил, стою, скрипку опустил, как бывало автомат на огневом рубеже опускал, когда рожок расстреляешь. Старик вдруг - в слезы. Чего плачете, спрашиваю, Ефим Абрамович? Неужели я так плохо сыграл? А он мне, отвечает: наоборот - ты изумительно сыграл! Замечательно, Димочка, браво! А чего тогда плачете, спрашиваю? А то, говорит, и плачу, что мне самому так уже никогда не сыграть. Годы свое берут: сперва полиартрит, а теперь вот еще и Паркинсон врачи обнаружили... Брабансон, Левинсон, Паркинсон... короче, Толик, всем жить хреново. Пришел я обратно к Флердоранжу с запечатанным конвертом, мне Ефим Абрамович его с собой дал. А там, в конверте, моя оценка. Флердоранж конверт вскрыл, и тут его бельгийские бычьи глаза на лоб полезли. Говорит мне: наш экзаменатор пишет, что у вас высочайшее исполнительское мастерство и необыкновенный талант. Вот вам бланк трудового контракта, сядьте вот здесь в кресло, прочитайте, все заполните и подпишите здесь и вот тут, и еще в трех местах - там где медицинская страховка, страхование жизни и еще какая-то фигня. Завтра, говорит, представлю вас лично мадам Брабансон. Будьте с ней почтительны и делайте все, о чем она вас попросит.

-- И что, Дима, неужели она вот так, внаглую, и попросила, чтобы ты ее это... ну короче, ты понял... да?

-- Как бы не так, Толик! Ни хрена она не просила. Буржуи, они суки, знаешь какие хитрые! Это только мы тут сидим, ушами хлопаем, потому что ни черта в жизни не видим. Ты знаешь, сколько у нас в России отличных музыкантов, покруче меня, от тоски и безработицы спиваются вчистую, вешаются, на иглу садятся? Кому они нахуй теперь нужны, когда любую свадьбу и дискотеку можно одним компьютером обслужить! А в Америке в каждом городишке свой симфонический оркестр, и бабки у них на него есть, а играют как чукчи на лопатах. Мне друзья рассказывали... Ну короче, этой моей мадам Брабансон пятьдесят три года, чтоб ты понимал.