Старуха Сычиха лишь чуть постанывала. Скромней его, терпеливей. - Скорей же! - ныл старик. Я прошел на их кухоньку. Грелки были на виду - его и ее. Старухе и грелка досталась выношенная, потертая, небось, течет, надо завернуть в полотенце. (Поискал глазами полотенце на стене.) Сыч всю жизнь на автозаводском конвейере, ему семьдесят, согбенный, у него руки - и стало быть (я думал), грелку ему под шею, меж лопатками. А старуха, конечно, с поясницей. Потому и стеснительная, что грелку под зад чужая рука подсунет. Под копчик.

- Что долго возишься?! - ворчал Сыч, уже сильно прибавив в стонах. - Воду грею. - Ведро, что ли, поставил на огонь? - Ведро не ведро, а на двоих поставил. - Да ей не обязательно. Она придуривается. Не хочет за мной ходить! Старуха заплакала: - И не совестно, а?.. Стыдоба. Ой, стыдоба, Петрович. На столе тарелки, объедки, хлеб, - старуха, видно, из последних сил покормила ужином и свалилась. Сыч, поев, тоже слег и начал стонать. Его сваливало разом. Но кто-то из них искал лекарство? (Перебиваемый медикаментами, в моих ноздрях все еще плыл пряный запах сонной и томной фельдшерицы.) Когда я спросил, не вызвать ли "скоруюС, старики оба завопили - нет-нет, одного увезут, а второй? а квартира?.. Нет, нет, Петрович. Они хотят болеть вместе и помереть вместе. Вместе - и точка. Семья, распадающаяся со времен Гомера. Я уже пожалел, что вошел к ним. Встал бы Сыч сам! недолюбливал я Сычевых, особенно его. Но было как-то неловко, поддавшись на невнятный эротический зов, не откликнуться на внятный человеческий. И ведь как молодо стонали. Как чувственно. Подманивали болью, подделываясь под страсть. - Скоро, что ль?.. Петрович?! - Заткнись. Старик Сычев, делать не фига, собирал глиняные игрушки - они и стояли, как бы по делу собравшись, на стареньком комоде. Как на взгорье, рядком, - бабы с расставленными руками, медведи с расставленными лапами. Аляповатые. Схожие. Издали один к одному. Конвейер и здесь не отпускал душу старика: хотелось однообразия. Старый монстр, казалось, и жену бранил за то, что ее чувство жизни не состояло в чувстве ровно отстукивающего времени.