Ее вина перед ним была велика: она женщина, и она постарела. Не из глины, и потому он мог ворчать, попрекать, чуть ли не из дому гнать, так сильно и по всем статьям она проиграла ему в затяжной, в вечной войне с мужчиной. Зато у нее оставалось последнее преимущество: она женщина, и она проживет на два десятка лет дольше. Он все время ей об этом напоминал. Она тотчас краснела, смущалась. (Она своего будущего долголетия стыдилась.) Он шлялся по рынкам, собирал игрушки, а то и попивал пивко, сидя за домино во дворе, и до самого момента его возвращения домой она не отходила от плиты, от стряпни. Сычев возвращался и все сжирал, грубые, большие куски, огромная тарелка - ел без разбору. Когда я пристраивал ему грелку меж костлявых лопаток, Сыч покрикивал и на меня - еще, еще подпихни малость!.. Кряхтел. Старушка Сычиха (сейчас подойду к ней) в ожидании вся извелась, стоны стали тонкие, как у мышки. Мучил стыд, мучил возраст. И было еще смущение: как это она ляжет на проливающуюся грелку. - Обернул ли в полотенце, Петрович? - Обернул.

Едва я направился к дверям, он и она начали перекрикиваться - должен ли я гасить свет? или оставить?! - Да погаси, Петрович. Спать надо... (Старуха с трудом засыпала при свете.)

- Не смей, - злился старик. - Может, еще какая надобность будет. - Пришел же Петрович. - Дура! Он потому и пришел, что свет был... Как бы в темноте он нас разглядел, а? - Поспать же надо. - Закрой глаза - да спи. - Погаси, Петрович. Богом молю... - Не смей! - завопил старик.

Лишь иногда...

Лишь иногда их откровения застают врасплох. Инженер Гурьев, из 473-й (опять инженер!), открыл для себя существование Бога, что вдруг, как я понимаю, сильно его испугало. Он не знал, как быть и как жить с этим своим открытием дальше. Но ведь я тоже не знал. (Неужели он думал, кто-то знает.) Пришел он ко мне впервые - кажется, впервые. Пришел, правда, смущенный, с початой бутылкой водки, и чуть ли не с порога уведомляет, что хочет поговорить о Боге.