Ейвин почувствовал, что если он сию секунду не покинет помещение, да и само здание, он совершит какой-нибудь непоправимый поступок. Понятно, что прощаться он ни с кем не стал. Домой, домой! Там запереться и все обдумать, и разобраться наконец, по чьей милости все так. Пока он бежал по мокрым улицам, возможность постороннего злого умысла, которая сперва лишь промелькнула в его сознании, выступила на первый план. Вспомнился март, вспомнилась гадалка - все к тому, что сам он не виноват. Его сглазили. Он знает, кто, есть одна такая. К ней прямо сейчас он и заскочит - не сделает ничего, просто посмотрит в глаза и спросит: за что? Это рядом, в двух кварталах за поворотом. Вот ее парадная, вот ее кислые ступени, вот дверной звонок, а вот и она. Конечно, не ждала, конечно, разыгрывает удивленную. Радости не выказывает, недовольства не выказывает тоже. Не раздеваясь, Ейвин плюхнулся на что-то, заурчал животом и посмотрел ей, как и намеревался, прямо в расширившиеся глаза. И вопрос, какой хотел, задал тоном измученным, в манере поверженного тайного врага:
"За что?"
Через пять минут он шагал обратно, заложив руки за спину. Ему ни в чем не признались, и даже не поняли, о чем идет речь. От сглаза открестились сразу, попятились, схватились за телефон. Господи, какой же он болван! Действительно - с какой ей стати желать ему зла? Что за нелепость взбрела ему в голову? Никто его не сглазил, нет, он сам такой. Чем дальше Ейвин шел, тем явственнее чувствовал, что пахнет дурно, ужасно. Это надо скрыть любой ценой, это надо утаить от людей, животных, и растений.