Розенталь (передразнивая). На основании вышеизложенного...

Татаринов (еще строже и еще медленнее). Для встречи которого мы собрались под гостеприимным кровом Федора Ивановича. Новый год...

Розенталь. И имея в виду кассационное решение, за номером 2240...

Татаринов. Федор Иванович, попросите вашего друга замолчать, иначе я за себя не ручаюсь.

Федор Иванович. Оставь, Иван Петрович. Ты же по гражданским делам, а тут... тут, брат, дело уголовное. (Отстраняет от себя жену, выступает несколько вперед и говорит, глядя только на старуху. Только раз или два в течение речи быстро взглядывает на Анфису.) Да, господа. Не скажу, чтобы мы находились перед таким уже почтенным лицом, как выразился мой товарищ, - но что это лицо важно, что это лицо загадочно и даже страшно, об этом я позволю себе сказать несколько слов.

Татаринов. Ну, раз ты сам хочешь говорить, тогда дело другое. Послушаем. Господа, Федор Иванович говорит.

Федор Иванович (небрежным, несколько презрительным жестом указывает на бабушку). Взгляните на нее. Никто не знает, откуда она пришла и чем она была; я только смутно слышал о каком-то ее муже, брате моего деда, который умер слишком рано, да, слишком рано. И, родившись вместе с этими старыми, полусгнившими стенами, я нашел и ее, такую же старую, гнилую, наполовину истлевшую - но живую. И уже в детстве я боялся ее, и этой комнаты, и этих бесконечных петель, которые нанизывает она. (Быстро.) Я не верю, что это чулок.

Аносов (беспокойно и примирительно). Ну, что, Федя, старушка и старушка. Эка, тогда и всех нас, стариков, бояться надо.