- Я понимаю, - сказал Ерофейцев, - если бы Коля - ты меня, Коля, прости (я покивал), - если бы он был геологом и зарос, так сказать, естественным порядком (смех), но ты, Коля, прости, ты даже не художник какойнибудь, и, извини, это пижонство, а у нас здесь не Москва и не Ленинград.
В зале раздался шум. Ребята с моего участка кричали, что борода - это личное дело мастера и уж не будет ли Ерофейцев контролировать, кто как разными личными делами занимается, что это, дескать, зажим и все такое. Другие кричали другое. Особенно старались девушки из Шлакоблоков. Одна из них была определенно недурна. Она заявила, что внешний облик человека свидетельствует какникак о его внутреннем мире. Такая, грубо говоря, смугляночка, какой-то итальянский тип. Я подмигнул ей, и она встала и добавила мысль о том, что дурные примеры заразительны.
Проголосовали. Большинство было против бороды.
- Хорошо, сбрею, - сказал я.
- Может, хочешь что-нибудь сказать, Коля? - спросил Ерофейцев.
- Да нет уж, чего уж, - сказал я. - Решено, - значит, так. Чего уж там...
Такую я произнес речь. Публика была разочарована.
- Мы ведь тебя не принуждаем, - сказал Ерофейцев. - Мы не приказываем, тут некоторые неправильно поняли,
не осмыслили. Мы тебя знаем, ты хороший специалист и в быту, в общем, устойчив. Мы тебе ведь просто рекомендуем...
Он разговаривал со мной, как с больным.
Я встал и сказал:
- Да ладно уж, чего там. Сказано - сделано. Сбрею. Считайте, что ее уже нет. Была и сплыла.
На том и закончилось собрание.
В коридоре я заметил Сергея. Он шел с рулоном чертежей под мышкой. Я прислонился к стене и смотрел, как он идет, высокий, чуть-чуть отяжелевший за эти три года после института, элегантный, как столичный деловой человек.
- Ну что, барбудос, плохи твои дела? - спросил он.
Вот это в нем сохранилось - дружеское, но немного снисходительное отношение старшекурсника к салаге.