Лампочка раскачивалась, и тени наши метались по стенам и по потолку, огромные и сташные. Мы стояли и смотрели друг на друга. Нас разделял метр.

- Хорошо бы еще цветы, а? - пробормотал я. - А?! Цветы бы еще сюда, ты не находишь? Бумажные, огромные...

- Бумажные - на похоронах, - прошептала она.

- Ну да, - сказал я. - Бумажных не надо. Лесные фиалки, да? Вот фиалки лесные. Считай, что они здесь. Вся комната полна ими. Считай, что это так.

Я поймал лампочку и, обжигая пальцы, вывернул ее. Несколько секунд в кромешной темноте прыгали и расплывались передо мной десятки ламп и тени качались на стене. Потом темнота успокоилась. Потом появились синие окна и темная Катина фигура. Потом кофта ее выступила бледным пятном, и я увидел ее глаза. Я шагнул к ней и обнял ее.

- Нет, - отчаянно вырываясь, сказала она.

- Это неправильно, - шептал я, целуя ее волосы, щеки, шею, - это не по правилам. Твой девиз - "да". Мне ты должна говорить только "да". Ты же это знаешь.

- Калчанов, ты подонок! - крикнула она, и я ее тут же отпустил. Я понял, что она имела в виду.

- Да-да, я подонок, - пробормотал я. - Я все понимаю. Как же, конечно...Прости...

Она не отошла от меня. Глаза ее блестели. Она положила мне руку на плечо.

- Нет, Колька, ты не понимаешь... ты не подонок...

- Не подонок, правильно, - сказал я, - сорванец. Колька-удалец, голубоглазый сорванец, прекрасный друг моих забав... Отодрать его за уши...

- Ах, - прошептала она и вдруг прижалась ко мне, прильнула, прилепилась, обхватила мою голову, и была она вовсе не сильной, совершенно беспомощной и в то же время властной.

Вдруг она отшатнулась и, упираясь руками мне в грудь, прошептала таким голосом, словно плакала без перерыва несколько часов:

- Где ты раньше был, Колька? Где ты был год назад, черт?

В это время хлопнула дверь и в комнату кто-то вошел, споткнулся обо что-то, чертыхнулся.