Мы вышли из дома. Она взяла меня под руку. Она ничего не говорила и смотрела себе под ноги. Я тоже молчал. Скрипел снег, и булькал коньяк у меня в карманах.
На углу главной улицы мы увидели Стаську. Он стоял, покачиваясь с пятки на носок, и читал газету, наклеенную прямо на стену. В руках у него был его докторский чемоданчик.
- Привет, ребята, - сказал он, заметив нас, и ткнул пальцем в газету. - Как тебе нравится Фишер? Силен бродяга!
- Ты с вызовов, да? - спросил я его.
- Да, по вызовам ходил, - ответил он, глядя в сторону. Одна скарлатина, три катара, обострение язвы...
- Пошли к Сергею?
- Пошли.
Он взял Катю под руку с другой стороны, и мы зашагали втроем. С минуту мы шли молча, и я чувствовал, как дрожит Катина рука. Потом Катя заговорила со Стаськой. Я слушал, как они болтают, и окончательно уже терял все нити, и меня заполняла похожая на изжогу, на сильное похмелье пустота.
- Просто не представляю себе, что ты врач, - как сто раз раньше, посмеивалась над Стасиком Катя. - Я бы к тебе не пошла лечиться.
- Тебе у психиатра надо лечиться, а не у меня, - как всегда отшучивался Стаська.
Мы вошли в дом Сергея и стали подниматься по лестнице. Стаська пошел впереди и обогнал нас на целый марш. Катя остановилась, обняла меня за шею и прижалась щекой к моей бороде.
- Коленька, - прошептала она, - мне так тошно. Сегодня у меня был Чудаков, и я послала с ним Айрапету белье и варенье. Ты понимаешь, я...
Я молчал. Проклятое косноязычие! Я мог бы ей сказать, что всю мою нежность к ней, что всю жестокость, которую я могу себе позволить, я отдаю в ее распоряжение, что все удары я готов принять на себя, если бы это было можно. Да, я знаю, что все будет распределено поровну, так уж бывает, но пусть она свою долю попробует отдать мне, если сможет...
- Мне никогда не было так тяжело, - прошептала она. - Я даже не думала, что так может быть.