- Ну, вот и допрыгались, сударь мой, и допрыгались. Сказано вот: "со всеми принадлежащими ему бумагами". Чего, хорошо разве? А ведь я знаю, какие у вас там бумаги.

Грибоедов стоял перед ним по-прежнему прямой и неподвижный, чем-то неуловимо напоминая Робеспьера. Страха уже не было. Стойкое, спокойное чувство безнадежности охватывало его целиком. Он усмехался, глядя на Ермолова.

- Двум смертям не бывать, Алексей Петрович, - ответил он устало, называя Ермолова по имени и отчеству, как всегда, когда они были только вдвоем.

- Ага, вот-вот! - чему-то неожиданно обрадовался Ермолов. - Уже и о смерти заговорили. Двум смертям! - Он фыркнул, как рассердившийся кот. Подумаешь, четыре поэта - вы, Саша Одоевский да Вильгельм Карлович, да еще Рылеев начали бунт противу всего государственного быта Российской империи. Эх, - он с омерзением сплюнул, - со-чини-те-ли! Разве этак такие дела делаются? А теперь вот: "одной не миновать".

Он сердито прошелся по комнате (а в ней-то всего было два шага) и снова остановился перед Грибоедовым. А тот очень медленно снял стекла, протер их кусочком кожи (это заняло у него с полминуты), снова надел их и полез в карман за трубкой.

- Двум смертям! - сердито повторил Ермолов, иронически смотря на него. - Смертям! Рано, рано, сударь, о смерти думаете! Под пулями стоять научился, а вот когда... - он не окончил и сердито махнул рукой с рыжеватыми пальцами. - Смертям! - фыркнул он и полез в карман за пакетом. - Ты видишь, что мне Чернышев-то пишет: "взять со всеми бумагами". Бу-ма-га-ми! Ведь вот оно что. Ну, так слушай: я тебе могу дать не более двух часов или даже того менее на сборы. А после этого, не обессудь, приду арестовывать со всей сворой. Так ты приготовься. - Он помолчал и спросил: - Слышишь?

- Слышу, Алексей Петрович, - тихо ответил Грибоедов. Вынул из кармана трубку, повертел в руках и опять сунул в карман. - Слышу.