Михаил Борисович чувствовал, что надо бы остановиться. И - не мог. Люба встряла:

- Извините, но ничем помочь вам не можем. Ни-че-го не слышали.

- Ну, коли так... - скривился капитан, кивнул напарнику. -  Ладно, пошли дальше.

Когда дверь за ними закрылась, Михаил Борисович несколько мгновений смотрел на Любу во все глаза и вдруг неловко раздвинул-распахнул руки, ещё не надеясь вполне. Но жена качнулась навстречу, припала к нему, стукнула кулачком по груди, раз, другой - бессильно, от отчаяния:

- Дурак! Мучитель! Идиот! - подняла заплаканное лицо. - Ну, вечно ты во всякие истории попадаешь!

В голосе её было столько уже подзабытой нежности. Михаил Борисович понял, что и сам вот-вот захнычет-рассиропится, судорожно прижал Любу к себе, застыл, вдыхая запах её волос, так знакомо пахнувших яблочным цветом.

- Что же делать? Люба, что же нам делать?!

- Ничего, ничего, всё обойдётся! - Люба успокаивала его как маленького. - Никто не видел. Ты не виноват... Ты не виноват, Миша! Так получилось... У него, оказывается, девчонка на седьмом этаже живёт - он просто этажом ошибся. Значит, судьба у него такая... Да и - был бы нормальный! Он, говорят, алкаш уже и наркоман... Он, рассказывают, уже убил кого-то... Это же бандитский выродок!..

Михаил Борисович почти уже не слушал лепет жены. Он всё сильнее, всё жарче сжимал её, подзабыто шарил руками по спине, с упоением ощущая, как под ладонями знакомо и податливо изгибается её всё ещё молодое тело. Он начал, задыхаясь, целовать её в ложбинку груди, в шею, нашёл наконец губы - припал жадно, ненасытно, как припадает к кислородной подушке задыхающийся от удушья человек...

- Люба!.. Любушка!.. Милая!.. - успевал пристанывать он, на мгновение прерывая поцелуи. - Не важно! Ничего не важно! Ты и я! Будем жить! Всё будет, как прежде!..