Вот и нынче, в столетие бабы Ани, он старухам одеяльце принес. Из того имущества, которое Яшка с товарищем из района описал. Конин это одеяльце, которому, припомнить, так лет двадцать было, но оно все еще грело, потому что на гусином пере, принес в мешке и вывалил:
- Вот! У Яшки у Огородникова за поллитры выменял.
Баба Груня мигом на чердак слазила, поллитру принесла, отдала Конину:
- Спасибо! Пока живые будем - век не забудем!
- Так у вас тут еще и матрас? Ну и не тужите. Есть матрас, вот и одеяльце есть - проживете. Что стены голые - не столь страшно. И не так люди живут, беженцы вон чеченские! Тем же президентом произведенные... Вы старости не поддавайтесь, она шибко вредная.
Конечно, не только бабе Ане, но и бабе Груне тоже надо было бы что-то противопоставить старости, но что они могли? Разве что призывать смерть.
И вот теперь, когда старушки улеглись на ночь посередь голых стен на одном матрасике, под одним одеялом, Ане вдруг захотелось что-нибудь повспоминать. Давно уже с ней этого не случалось...
Перво-наперво ей вспомнилось, что она - живая. Сто лет, а живая! Надо же Господу Богу придумать такое! Кроме Него, никто бы не придумал.
- Что поделаешь? Могло быть хужее, - сказала Аня.
Баба Груня промолчала. Аня не унималась:
- Могли избу описать. С их, с иродов, хватит, - тихо, но вполне разумно продолжила баба Аня.
Баба Груня опять промолчала. Аня поплотнее прижалась к Груне: та была чуть потеплее - все ж таки помоложе.
Аня думала: может, теперь-то Груня и оставит ее в избе одну? Может, догадается? Так она думала, но чувствовала по-другому: нет, не догадается, куда ей...
Вдруг вспомнился бабе Ане лесоповал, на который она когда-то была сослана. На лесоповале такой был случай: женщина, с ребеночком на руках, решилась бежать.