- Да ведь он не узнал тебя, Катерина! - сказала она молодой бабенке. Говорит, где хозяйка да Гордя.

- Молчи! - махнула рукой грузная, широколицая старуха в старинном повойнике с ярким парчовым донышком. - Я, суседка, и то не узнала, а ему чего дивья. Много ли он видал ей?

Я видал Катерину, видал не один раз и даже, помнится, лет пять-семь назад чай у них пил, но большая ли радость смотреть на деревенскую бабу, задавленную колхозной и домашней работой, ребятишками, мужем? А Гордя был гроза тот еще: муха не пролети в избе, когда он дома. Сам пьяница, работник - выше караульщика склада на моей памяти не поднимался, инва-лид глупости, как сам иногда подсмеивался над собой (гранатой левую руку еще в школьные годы оторвало), а так сумел поставить себя и в семье, и в Юрмоле, что все старались держаться подальше от него.

- Да, вот как тебя, сеструха, пензия-то подняла! - расчувствовалась Евстолия. - Хоть снова замуж выходи.

- Дак ведь пензия-то у ей не наше горе, - сказала Маланья, та речистая старуха в повой-нике с золотым донышком, - не двадцать рубликов. А сто двадцать. Есть разница.

- Заслужила! - трахнул кулаком по столу Виталька-бригадир (крепко уже поднабрался: меня не признал).

- Заслужила, заслужила, Виталий Иванович, - начали со всех сторон соглашаться с Виталькой (дурной во хмелю!). - Знамо, что заслужила. Весь век с телятами.

- А где у тебя сам-то?

Не знаю, просто так, из любопытства спросила Евстолия или для того, чтобы отвести разговор от Витальки, но только при этом все заулыбались.

- А сам на повети! - весело ответила Катерина.

- На повети? Чего там делает? Деньги зарабатывает, пока жена гуляет?

- Молчи ты, - замахала руками Маланья. - С утра вином накачан, чтобы не ширился тут. Знаешь ведь его, слова никому не даст сказать.

- Ну дак вот ты, девка, из-за чего человеком-то стала - от Горди выходной взяла.

- Так, так, Толя. Из-за этого дьявола не видно было Катерины.