- Гордю не трогать! - вдруг опять рявкнул Виталька и пьяно заплакал.

- Не трогам, не трогам, Виталий Иванович, - опять перешла на елейный тон Маланья. - Заботы ей высушили. У тебя сколько их было, Катя?

- Ребят-то? Дюжина рожалась, а в живых семеро осталось.

- У-у, у-у, беда! - стоном простонал стол. - Ноне с одним-то не хотят валандаться, а она - дюжину!

- Да, я уж не видывала Катерину в простое. Всё с брюхом.

- И правильно! Посуда не должна быть в простое.

На этот раз глотку Витальке заткнула Евстолия:

- Околей к дьяволу! Затем я семь верст попадала, чтобы твое рявканье слушать?

Катерина разудало крикнула - нарочно, конечно, чтобы не допустить ссоры за столом:

- Девки, мясо на стол!

- Смотри-ко, смотри-ко, сеструха, ты как командёр сегодня. У тебя и голос прорезался.

- В председатели надоть! - поддала жару Маланья. Она, когда выпьет, гроза-старуха.- А то всю жизнь из-за моря телушку возим.

- Верно-о-о!

Тем временем две дочери Катерины - просто замухрыги невзрачные по сравнению с мате-рью, просто сухари постные против сдобной булки, хотя и с шестимесячным перманентом на голове, при золотых кольцах - культурные, в городе живут, - принесли с холода накрошенное в маленьких тарелках мясо, и Катерина, все время до этого улыбавшаяся - у нее и рот на удивленье был молодой, полон белых зубов, - вдруг взъярилась:

- Это чего вы принесли? Кошкам исть але людям?

Одна из дочерей с укором покачала головой:

- Красиво, больно красиво налакалась!

- А хоть и налакалась, не на ваши деньги. На свои!

- Мама, да ты с ума сошла! - Это уже другая дочь попыталась утихомирить разошедшу-юся мать.

Катерина вскочила на ноги, стоптала ногой:

- Мой, мой сегодня день! Не вам командовать матерью. Живо у меня! В один секунд чтобы все мясо на столе было.