Донельзя изумленные, не привычные к таким выходкам, дочери кинулись исполнять приказание матери, а за столом - Виталька уже спал, зарывшись лицом в тарелку с рыбными объедками, - тоже что-то вроде оцепенения наступило.

Катерина вдруг расплакалась:

- Не дивитесь, не дивитесь, бабы. Я ведь отчаянная в душе-то!

- Ты-то, ты-то отчаянная?

- Ей-богу! Я ведь и Гордю-то сама на себя затащила.

- Что ты, что ты ничего-то мелешь! Это ведь ты своего потаскуна выгораживаешь, а у него в кажной деревне наследники да девки.

- Нет, бабы, не вру, - сказала Катерина. - На войну-то, помните, сколько от нас уходи-ло? А сколько пришло? В очередь стояли. Как теперь в магазин на товары записываемся, так тогда на мужиков. Заявки давали. А уж какой товар, по душе, нет, не до выбора. Лишь бы штаны были. Вот ведь какое время-то было. Ну а я-то скурвилась еще в войну.

- Мама...

- Да чего - мама? - накинулась на дочь Катерины Маланья. - По-твоему, нельзя уж и о жизни сказать. Не человек мама-то? А ты-то сама на кровати чего с мужиком делаешь? Блох имашь? - И вдруг рассмеялась: - Не таись, не таись, Катерина. Я тоже ворота мужику девкой открыла. Вот те бог.

- Ну тогда и меня в свою компанию примайте. Моя крепость тоже осады не выдежала, - призналась Евстолия.

- Шестнадцать лет мне было, когда я по своему Гордеюшку-то сохнуть стала. Шестнад-цать. Выписали на подсочку, смолу, живицу собирать, а он, Гордя-то, на участке за старшого. Смотрю, все грабятся за него - и бабы, и девки. А я чем хуже, думаю? Я тоже к тому времени различала, что штаны, что сарафаны. Вот раз встречаю в лесу. "Чего, говорю, ко всем липнешь, а меня стороной обходишь?" - "Да ты соплюха еще". А я и взаправду соплюха против его - двадцать семь мужику. Ну, отступать поздно, заело меня. "А ты спробуй, говорю, какая я соплюха". А он на смех: "Летай, летай, гулюшка".

- Сознательный был?

Катерина не очень весело рассмеялась: