Надежда Петровна склоняется над ним, обнимает, пытается уложить.

- Что ты, сыночек?.. Успокойся... Хочешь пить?..

- Дунь?.. - говорит Колька и открывает ярко заблестевшие в темноте глаза. - А здорово я их обхитрил!.. Они меня по всей деревне искали, а я в лесу отсиделся. Дунь, давай вместе в лес уйдем...

- Это я, сыночек, мати...

Но Колька не слышит и не узнает матери.

- Дунь, ну пойди сюда... Что ты такая робкая?. O-o-o! - закричал он вдруг и сбросил прочь одеяло. - Жарко!. Не могу, жарко! - И он принялся сдирать с себя рубашку.

- Что ты, сыночка!.. Ляжь! Я водичкой тебя полью... Только ляжь!..

- Жарко!.. Мама!.. - вскричал Колька, и с этим последним сознательным словом он вскочил, кинулся к двери.

Петровна хотела его удержать, но он с дикой силой отшвырнул ее, выскочил в сени, затем на улицу.

Петровна приподнялась с полу, взгляд ее упал на лампаду, теплившуюся под образом. Желтый огонек трепетал на суровом лице Саваофа.

- Господи!.. - ударила трехперстной щепотью в лоб, в грудь, в плечи Петровна, но больше не успела произнести ни слова.

На улице раздался выстрел, затем - второй. Петровна подползла к окну, отдернула занавеску. Посреди улицы, в лунном свете, серебристо растекающемся по белой рубашке, лежал ее мертвый сын.

Петровна отвернулась. Под руку ей попал металлический ковшик. Она размахнулась - и погасла разлетевшаяся вдребезги лампада, грохнулась на пол разбитая икона. Все погрузилось во тьму...

...Курень садовника на краю черного спаленного сада. За горизонтом слышится непрерывный грохот. Порой сизая туча озаряется трепетным, бледно-зеленым светом, похожим на сполох. Вокруг садовника по-давешнему расположились бабы и девки.

- Дедушка, ну сказывай дальше! - пристает к старику Софья. Дед прислушивается к далекому шуму боя.