На грязный постоялый двор..."

(Грунерт обретает необыкновенную подвижность: расшаркивается перед каждым студентом, подкатывает стулья к среднему большому столу. Улыбка готовности не сходит с его лица.

Кельнерши оживают и прихорашиваются.)

Г р у н е р т. Очень, очень рад, господа. Прикажите-с!

Б е н е д и к т (театрально). Скажи, старик, приплыли ль из-за моря суда голландские с товаром на борту? Твой славный погреб получил ли мехи с вином из дальних стран? Какою редкостью похвастать готов почтенный твой кабак? Чем потчевать гостей ты будешь, дай ответ...

П е р в ы й с т у д е н т. Друзья, наш Бенедикт - талантливый поэт!

(Студенты рукоплещут.)

Б е н е д и к т. Увы, я так редко слагаю вирши!

В т о р о й с т у д е н т. Тебя не посещают музы?

Б е н е д и к т. Только тогда, когда я выпью...

П е р в ы й с т у д е н т. Но, ведь, ты вечно пьян!

(Хохот.)

В т о р о й с т у д е н т (к Грунерту). Монастырские ликеры есть? Старый Доппелькюммель? Мозельвейн?

Г р у н е р т. Что изволите, господин доктор.

В т о р о й с т у д е н т. Значит, все в порядке?

Г р у н е р т. Так точно, господин доктор.

Б е н е д и к т. В таком случае, во-первых - пива, во-вторых - пива, в-третьих - пива... Словом, сколько ртов, столько литров пива.

П р о ф е с с о р (любуясь студентами). Когда я смотрю на молодежь, вера в великую будущность немецких государств вспыхивает во мне с новой и новой силой.

К л о ц. Золотая пора!

П р о ф е с с о р. Юность! Помните ли вы, сударь, наши годы, старый Гейдельберг, незабвенная Иена...

К л о ц. Такие умы, как Лессинг, сердца, как Шиллер...

П р о ф е с с о р. И этот величайший из немцев - Фридрих. Его дух был еще жив среди нас. Вот, сударь, в чем надо искать спасение немецкого единства - в просвещенном абсолютизме.

К л о ц. Абсолютизм устарел, доктор.