- Бог... бог... вам... вас... - забормотал он.

- Ну, бросьте! - сказал растроганный Шуан. - Однако мне нужно посмотреть, что делает Матиа, - и он спустился во двор, слыша за спиной возгласы Линзы: - "Дорогой мой мальчик, иди к папе! Вот ты опять ушиб ногу!" - Это сопровождалось искренним, неподдельным хохотом мародера, вполне довольного собой. Но Шуан, иначе понимая этот смех, был сильно удручен им.

Он столкнулся с Матиа за колодцем.

- Нашел мешок сена, - сказал слуга, - но выбегал множество дворов. Лошади поставлены здесь, в сарае.

- Мы ляжем вместе около лошадей, - сказал Шуан. - Я голоден. Дай сюда сумку. - Он отделил часть провизии, велев Матиа отнести ее "сумасшедшим". - Я больше не пойду туда, - прибавил он, - их вид действует мне на нервы. Если тот молодой парень спросит обо мне, скажи, что я уже лег.

Приладив свой фонарь на перевернутом ящике, Шуан занялся походной едой: консервами, хлебом и вином. Матиа ушел. Творческая мысль Шуана работала в направлении только что виденного. И вдруг, как это бывает в счастливые, роковые минуты вдохновения, - Шуан ясно, со всеми подробностями увидел ненаписанную картину, ту самую, о которой в тусклом состоянии ума и фантазии тоскуют, не находя сюжета, а властное желание произвести нечто вообще грандиозное, без ясного плана, даже без отдаленного представления об искомом, не перестает мучить. Таким произведением, во всей гармоничности замысла, компоновки и исполнения, был полон теперь Шуан и, как сказано, весьма отчетливо представлял его. Он намеревался изобразить помешанных, отца и мать, сидящих за столом в ожидании детей. Картина разрушенного помещения была у него под руками. Стол, как бы накрытый к ужину, должен был, по плану Шуана, ясно показывать невменяемость стариков: среди разбитых тарелок (пустых, конечно) предлагал он разместить предметы посторонние, чуждые еде; все вместе олицетворяло, таким образом, смешение представлений.