- Она остановилась, собираясь с мыслями, должно быть, очень важными для нее, и добавила затем: - Оттого и вечное борение наше - всякий раз совесть отстранить желаем от свободы и всякий раз вопием, и гневаемся, и вступаемся за нее. И так всегда. А исповедь духовная на то, чтобы согласовать принцип с совестью самой. Я говорю это, чтобы ты была спокойна, Бахиана. - Игуменья сама удивлялась тому, что испытывала желание говорить столь охотно и пространно, и была довольна разговором, угадывая внутренне, что пришелица достойна этого, хоть и молода собою. - А теперь скажи мне, дитя мое, поскольку разговор наш должен быть продолжен: откуда тебе стало известно про обитель нашу скромную и почему ты решила обратить стопы свои именно к нам, на далекий остров среди моря?

Монахини почувствовали, как, переборов себя, Бахиана подыскивала слова.

- Видите ли, к вам хотел добраться один человек, - пояснила она, прикусывая губы, - но ему не суждено оказалось прибыть. А я знала о его намерении и пыталась ему помочь в его замысле. Отсюда мне было известно примерно, как лежит путь. Я знала, что остров этот называется по-турецки Чешме-Ада. Родниковый остров.

- Да, Чешме-Ада. А где же теперь тот человек?

- Он не может прибыть. Его никогда здесь не будет.

- Кто этот человек - женщина или мужчина?

- Мужчина.

- Странно, - подивилась настоятельница, - что ему могло понадобиться в женском монастыре?

Бахиана промолчала. Это несколько насторожило игуменью:

- Так ты добиралась сюда, возможно, что-то сказать, что-то передать или... прости меня, допустим, что-то иметь за это? Если так, не скрывай.

- Нет, преподобная мать. Ни то, ни другое. Мне нечего ни сказать, ни передать, я сама по себе, и тем более нечего иметь. Я никогда ничего не буду иметь. От этого я свободна.

Монахини молча переглядывались. Разговор приобретал заинтересованный для них характер. В этот момент в дверях показалась трапезница монастыря, видимо, по какому-то делу к настоятельнице. Но та не стала даже ее выслушивать, отправила назад: