Впрочем и те, которые так думали, скоро с воспоминаний о Наталье Михайловне переходили на другой предмет, единственно всех тогда занимавший: говорили о том, что надо уезжать, что "быть Петербургу пусту" (кто-то разыскал и пустил это старинное предсказание), и сообщали новые слухи оних , об их делах и намереньях (большевиков в столице называли не иначе, какони ). Маруся, подав чай без сахара и хрустальную вазочку с вареньем, оставшимся от барыни в большом количестве, у порога открыто прислушивалась к разговорам господ, что, конечно, также было бы невозможно прежде.
- А вот, помяните мое слово, дражайший Семен Сидорович, больше двух месяцев они не продержатся, - горячо говорил Артамонов Кременецкому, тоже зашедшему проведать Николая Петровича. - Два месяца и каюк, попомните мои слова!
- Попомнить попомню и, разумеется, все это мыльный пузырь и препоганый мыльный пузырь, - озабоченно отвечал Кременецкий - а все-таки пора, батенька, на юг. Ведь и два месяца надо как-нибудь прожить... Что ж делать? Волен, болен народ...
Артамонов и Кременецкий прежде никак не стали бы называть друг друга "дражайший" и "батенька". Они и знакомы были далеко не близко.
- На юг! - воскликнул Владимир Иванович и сгоряча взял еще варенья из вазочки, на которую он дивно поглядывал (ему и хотелось сладкого, и совестно было в голодном Петербурге объедать Николая Петровича). - Чем же на юге лучше?
Завязался спор. Артамонов признавал, что народ болен, но не мог понять, почему он болен только на севере.