- Ладно, - сказал Кузьма, - двигай к избе. Ты бывал на Шепотках? Нет? Тут она близко. Калтуе да кусты проедешь-и изба. Никита говорил, что в сенцах коса должна быть. В общем, обживайся, а я что-нибудь стану соображать.
Да, помирать будет Володька, а и тогда вспомнит этот калтус. Качалось небо, качался лес - всё ходило ходуном. Конь натужно, с храпом выбрасывал передние ноги, хлопался мордой в жидкую грязь, отфыркивался и снова месил болотину. У Володьки несколько раз мелькало в голове-всё, конец, не выбраться, и он уже намеревался сползти с коня или как-нибудь завернуть его обратно, и он сделал бы это, если бы не Кузьма. Унизиться перед заклятым врагом, признать себя побежденным - вот, мол, без тебя никуда не попал - ну, нет! Лучше издохнуть в этом калтусе! И, чувствуя, как его до слез прожигает новый прилив ненависти, он стискивал зубы, рывком бросал свое тело вперед, чтобы помочь коню...
Когда он выбрался из трясины, у него не было сил, чтобы оглянуться назад. Да и не все ли равно, смотрит на него Кузьма или нет...
Вид избушки окончательно доконал его. Старая, скособочившаяся, она со всех сторон заросла высоким ельником крапивы - непременной спутницы всякого запустения.
На обомшелой крыше грелись ящерицы, и, когда он бросил на землю заплечный мешок, они с сухим треском зашуршали по тесницам.
Он заглянул в сенцы (для этого пришлось ползком пробираться через обвалившийся проход) - крапива; заглянул в избу-зеленый полумрак, комары всхлипывают.
На рухнувших нарах дотлевает сенная труха, вместо каменки-груда камней...
Надо было, однако, что-то делать. Коса, о которой говорил Кузьма, оказалась не в сенцах, а на потолке избушки. Заржавела, косье свело: кто-то, видно, вырубил елку, обстругал, кое-как приладил к пятке и бросил - ни себе, ни людям.
Но как попала сюда коса? В этом году Никита не был на Шопотках-Володька знал точно. Может быть, прошлым летом кто заезжал? Ведь уж который год идут разговоры: надо взяться за Шопотки. А вот охотников не находилось-дошлый народ! Поджидали, когда этот Кузя из города приедет.