- Вот теперь можно и себя привести в божеский вид, - сказал Кузьма, не без удовлетворения оглядывая свое новое жилье.

Он развязал мешки, достал белье, кожаньЕе тапочки и начал не спеша раздеваться. Снял рубаху, скнггул сапоги, сташнл порванные на одном колене штаны-остался в одних трусах.

Володька, ставя чайник на огонь, искоса посматривал на него. Здоровый, черт!

Кузьма вскинул на руку полотенце, белье, взял мыло.

- Тебе бы тоже не мешало. Посмотри, на кого похож.

- Мы не городские, - съязвил Володька. - Это в городе к однколону привыкли. - Слово "одеколон" он нарочно произнес на простецкий лад.

- Дурак, - сказал Кузьма и направился к речке.

Он шел осторожно, непривычно ступая босыми ногами по смятой траве и заметно припадая па левую ногу-ниже колена она была сплошь исполосована глубокими рваными рубцами.

"На войне был", - подумал Володька и тут же довольно усмехнулся: Кузьма, подстегиваемый комарами, вынужден был перейти на бег. Сначала качнул одним плечом, потом другим и закачался, как лось на разминке, лениво, нехотя выбрасывая длинные ноги.

В предзакатной тишине слышно было, как он плещется в воде, шумно отфыркивается. Пуха. томимая любопытством, раза два приближалась к прибрежным кустам, но спуститься к речке не решилась.

Вернулся Кузьма посвежевший, с мокрыми, зачесанными назад волосами, в белой чистой рубашке, заправленной в легкие матерчатые штаны, на ногах тапочки-совсем как с прогулки. Выстиранную рабочую одежду развесил на кольях около огня.

- У тебя что из харчей? - спросил он, роясь в своей корзине.

Володька промолчал. Какое ему дело до его харчей?

И, глядя, как Кузьма засыпает в котелок пшено, подумал, что неплохо было бы и ему что-нибудь сварить, хотя бы трески, - валяется где-то в мешке звено. Но тут же мысленно махнул рукой: не привыкать-и чаю похлещет.