Чайник давно уже вскипел, но Кузьма затеял еще точить косу. Как будто нельзя подождать до утра! Володьку мутило от голода, ноздри щекотал вкусный аромат пшенной каши, булькающей в котелке, и, вращая брызжущее искрами точило, он на все лады клял этого бесчувственного чурбана.

Когда они сели наконец за стол, солнце уже закатилось. Холодная сырость наползала из кустов.

Володька достал из мешка бутылку с постным маслом, налил в кружку, запустил туда ржаной кусок.

- Единоличниками будем? - сказал Кузьма, снимая с огня котелок с кашей.

Володька ниже наклонил голову к кружке. И какого черта ему надо? Может, еще, как жрать, учить будет?

Кузьма поставил дымящийся котелок на середину стола, положил в него огромную ложку топленого масла.

- Ешь.

- У меня свое есть, - проворчал Володька.

- Ешь, говорю. - Кузьма сел напротив, подвинул к нему котелок. Насмотрелся я вчера на вас на Грибове-тошно... Каждый уткнулся в свой котелок... Ну? - Кузьма нетерпеливо повел бровью.

Володька полез в мешок за ложкой. "Хрен его знает, что у него на уме. Тяпнет еще ни за что ни про что. Ладно, пущаи мне хуже будет, - решил он, подумав. - У меня сухари да треска - немного поживишься".

- А Пуху-то мы и забыли! - Кузьма встал, кинул несколько ложек каши на газету, положил на землю сбоку стола. - Надо будет корытце ей вырубить.

Пуха, облизываясь, несмело подошла к каше, вопросительно уставилась на Володьку.

- Ладно, чего уж... - Володька отвел взгляд в сторону, и Пуха бойко захлопала языком.

После этого Володька думал, что Кузьма начнет извиняться, оправдываться-так и так, мол, погорячился давеча. На Грибове всегда так делали: сначала прикормка, а потом примирение.

Ничуть не бывало!

Поужинав, Кузьма молча поднялся, сам вымыл посуду на речке и стал устраиваться на ночлег. Володька собрался было вязать лошадей.

- Не надо, - сказал Кузьма. - Сегодня намаялисьникуда не уйдут. А вот от зверя, пожалуй, что-нибудь надо.