- Ты своего Лыска обдирай, он весь в лишаях, а я осенью охотиться буду.

- Это с Пухой-то охотиться? Нет, парень, с котом и то больше толку. По крайности мышь какую добудешь.

Все захохотали.

Колька, подлаживаясь к начальству, съязвил:

- Твоя Пуха только сорок гонять.

- А белку не при тебе облаяла?

- Белку? - Колька вытаращил глаза. - Это когда же?

Эх, и влепил бы ему Володька, будь они наедине, - небось сразу бы вспомнил!

- Ешь! - прикрикнул он на Пуху.

Пуха, как нарочно, вся перемокла в росе, когда они водили лошадей на луг, и теперь, мокрая, со свалявшейся на спине и боках шерстью, с пугливо поджатым хвостом, казалась еще меньше. И начала она лакать похлебку тоже не по-собачьи: с краешка миски, неуверенно, то и дело поглядывая своими черными блестящими глазами то на Володьку, то на людей.

- Он пять раз на дню ее кормит, - завела опять Параня, - все думает откормить.

- Балда ты, Володька, - сказал Никита, - маленькая собачка до старости щенок. Вишь ведь, глаз-то у нее хитрый, старый.

- А сколько этой Пухе? - спросил Кузьма.

- Беспачпортная, - услужливо разъяснил Колька. - Умные люди на улицу такое добро выбрасывают, а дураки подбирают.

Пуха, видимо, догадываясь, что разговор идет о пей, все чаще отрывалась от еды, вопросительно посматривала на Володьку и наконец тихонько скрылась с людских глаз.

- Да, парень, - сказал Кузьма, вставая из-за стола, - ежели ты всерьез охотиться думаешь, собаку надо искать не на улице.

- А я говорю, что она белку и сейчас берет!..

Но Володьку уже никто не слушал. На землю незаметно спустилась ночь-короткая, страдная, и надо было отходить ко сну. Женщины начали наспех споласкивать посуду. Из открытых дверей повалил дым: каждый раз на ночь-для воздуха-в избе курили сеном.