Поднялась страшная ругань: сколько еще терпеть? До каких пор этот прохвост будет измываться над ними!
В трудколонию его-там живо шелковым сделают... Да, многое прощали Володьке: сирота, без отца растет. Но должен же быть предел!
...Сначала, как и положено, появилась Пуха, а потом уже следом за ней, раздвигая кусты, вышел охотник. На минуту он остановился, победно оглядывая людей, затем высоко поднял правую руку, и все увидели в ней рыжего зверька с белым окровавленным брюшком. Володька шел не спеша, вперевалку, в такт шагам покачивая светлой взлохмаченной головой. За плечом ружье, вокруг пояса широкий брезентовый патронташ-самый заправский охотник.
А Пуха? Что творилось с Пухой? Она юлой кружилась вокруг своего хозяина, забегала вперед, на секунду останавливалась, глядя на него своими маленькими блестящими глазами, затем поворачивала ласковую, торжествующую мордочку к людям: да посмотрите же, посмотрите на него! Ведь это Володька, Володька...
Сияло солнце, птицы пели на каждом кусте...
И вдруг все померкло. Большой, громадный человек тучей надвинулся на Володьку, выхватил у него белку и - раз, раз-прямо по лицу. На скулах у Володьки показалась кровь.
Пуха завыла.
Никто не ожидал такой развязки. Бабы зароптали:
- С ума сошел! Свет перевернется - на час опоздал.
- Нехорошо, Кузьма Васильевич! Не своего бьешь - сироту.
Кузьма отбросил белку в сторону, круто обернулся к бабам:
- Какой он, к черту, сирота! Меня отец в его годы драл как Сидорову козу.
- Дак то отец...
- А мой отец, ежели напакостил, одинаково драл и своих, и чужих. И мне наказывал. Понятно? - и Кузьма широким, размашистым шагом пошагал к косилке.
Внизу, за избой, раздался топот, веселый захлебывающийся крик, - это Колька поскакал за лошадьми.
Володька, бледный, закусив губу, водил зелеными округлившимися от злости глазами вокруг себя. Он одинаково ненавидел сейчас и тех, кто ему сочувствовал, и того, кто так жестоко обидел его. Возле него виновато терлась Пуха со злополучной белкой в зубах. Володька в ярости отбросил ее пинком. Пуха перевернулась в воздухе и, жалобно взвизгивая, покатилась по выкошенной пожне.