– Аховые годы, – пробежало от стен к стенам.

Отждав, когда переклики утихнут, речь третьего продолжалась:

– Вы жалуетесь на тяжесть ноши. Но самое несносное – это не носить ничего. Жить пусторуким эхо. Ведь вы забываете, что для нас, народа эх, труд и плата одно и то же. У людей, конечно, не так. Когда у человека пусто в желудке, то он урчит. Но если во мне, в эхе, ни единого звука, я пуст. О, с каким аппетитом я проглотило бы сейчас грохот рушащегося небоскрёба. Или крик сирены тонущего корабля. Я понесло бы его бережно – от стены к стене – как мать вздувающий её плод. Но увы. Вместо того чтобы… впрочем, всё по порядку. Принято думать, что горцы бедны, а горное эхо богато. Правда, из этого не делали ещё практического вывода: все подати возложить на горное эхо, освободив от них горцев. Да это было бы и несправедливо. Я вот, например, живу над высокой тропой, ныряющей под снег ледника. Редкий звук забредает ко мне на привершинный склон. Приходится долго блуждать в поисках хотя бы слабых шумов. Так, кое-какие крохи звука. Плеск размёрзшихся к полудню струек, сонный камень, перевернувшийся с грани на грань под ударом ветра. Собственно работодателем и кормильцем была тропа.

Нет-нет да забредут на неё шаги копыт или подошв, ругань погонщика, жалующегося на крутизну подъёма и удар палки об ослиный бок. Иногда удавалось полакомиться звуком падения сорвавшегося в пропасть вьюка. А один раз… о, это был необычайный день. Началось с грохота туч: немного гулкого, но, в общем, приятного на вкус. Затем разразилась необыкновенная буря. Горы тряслись, как в лихорадке. Я еле успевало подхватывать рёв падающих потоков и россыпи стуков от прыгающих друг на друга камней. Вдруг где-то, совсем вблизи раздался мощный и долгий раскат; казалось, будто кто-то ссыпал всю гору в гигантский мешок и утряхивал её в нём, пытаясь нагромоздить её к себе на плечи. Затем всё прекратилось. Внизу, под тучами… впрочем, тучи уже уползли, и из долин подымался пар и последние дозвуки прошедшей мимо грозы.