Я не дамся, если даже трое солнц придут за мной,

И скорей со скал низринусь в сумрак пропасти ночной,

Обратись, любимый, к небу с окрыленною мольбой!

Письмо сперва оглушило Манавелу Цинцадзе. Потом он совершенно обезумел от радости, съел целую горсть земли и - была не была! - решился: сел и написал ответное письмо.

Положил я пред очами дорогие письмена

И ответил: "Можно ль солнцу одолеть тебя, луна?

Бог свидетель, что не будешь мною ты огорчена.

Ах, живу я или умер или это грезы сна?"

В ночь на четырнадцатое октября, в час, когда засияла полная луна, к повороту, ведущему в село Распятие, к подножию огромного древнего дуба, не силой, а своей волей, по любви пришла Тинатин, дочь Накашидзе. Босая пришла, в одной сорочке.

Манавела Цинцадзе подхватил свою радость, закутал в бурку, усадил впереди себя на неоседланного коня и умчал.

Три брата Шаликашвили бросились в погоню.

Манавела стрелял в каждого.

Конь пал под Манавелой, сраженный шаликашвилиевской пулей. И пока Манавела сумел подняться с земли, они окружили его.

Братья Шаликашвили затащили в лесную чащу Манавелу Цинцадзе и привязали к стволу дуба.

- А ну, Манавела Цинцадзе, покажи мне руку, которой ты писал письмо моей невестке! - велел старший брат, Фридон Шаликашвили.

Руки, крепко-накрепко связанные за спиной, онемели, затекли, Манавела их уже и не чувствовал.

Тогда зашел за дерево Фридон Шаликашвили и равнодушно отсек сперва большой, затем указательный и, наконец, средний палец на правой руке Манавелы Цинцадзе. Фонтаном брызнула застоявшаяся кровь. Вместо боли облегчение почувствовал Манавела, и радостный стон вырвался из его груди.

- Ишь, ишь, герой-то какой, а! - с издевкой проговорил Фридон Шаликашвили.

- А покажи-ка мне ногу, которой ты намеревался переступить порог дома Накашидзе! - сказал средний брат Шаликашвили, Мамиа, и обнажил свою саблю.