НО ЧАСУ НЕ ПРОШЛО, случилось что-то странное. Барбуха почувствовал у себя на спинке чью-то руку. Он подумал, что это, наверно, Кубулова лапка, и сказал, чтоб тот оставил его в покое.

— Я ничего тебе не делаю, — ответил медведь. Только уснули, опять Барбуху кто-то дёргает.

— Гром и молния! — воскликнуло страшилище. — Это, видно, какая-то заколдованная рука дёргает меня за дымные шерстинки. Я не выдержу, убегу!

Призрак так скулил, что проснулся Куба Кубикула. И, надо сказать, в самое время. Барбуха сидел на окне и собирался пролезть сквозь квадраты решётки. А там — вниз спрыгпуть.

— Барбушка, Барбушка, миленький! — воскликнули Куба и Кубула в один голос. — Ты что, старина? Дергача хочешь дать? Бесстыдник! Решил нас в беде оставить, а самому — лататы? Нет, шалишь…

Схватили они его за ноженьки и стащили вниз. Тут Барбуха в слёзы, плачет и причитает:

— Отпустите меня, миленькие мои, отпустите! Слышу у себя в ушке, что меня Кузнецова Лизанька зовёт. У вас времени свободного хоть отбавляй, а ведь страшилища и днём и ночью работают. Пустите меня, гром и молния! Мне так суждено — идти куда зовут. Конечно! Слушаться надо, говорю, и не рассуждать.

— Как же ты пойдёшь, в такую даль? — спросил Кубула. А страшилище в ответ:

— Толстощёкий мой медведик! Когда нас зовут, мы как на крыльях летим. Ты оглянуться не успеешь, мы уж за десять тысяч вёрст. Хо-хо-хо, мы, страшилища, миленький, молодцы! Нам не нужно на четвереньках корячиться, как ты, или плестись на своих на двоих.

Так Барбуха корчил из себя невесть что, твердя, что должен, должен идти. Ну ладно. Кубула попросил передать Лизаньке сердечный привет и наказал страшилищу вести себя в кузнице скромно, не гикать.