Древний, давно сожранный жуками и потому непонятно, на чем еще держащийся шкаф, фанерный, явно самодельный стол, покрытый заляпанной клеенкой с многочисленными порезами, два венских стула, какие в наше время и на даче смотрятся печально. У мутного, загаженного голубями окна, обрамленного давно не стиранными рыжими шторами - массивный , тоже самопальный табурет. У стены, стыдливо прикрытой проеденным молью ковром, стоит грязный скрипучий диван. На диване дремлет женщина. На вид ей лет под сорок. Она некрасива и неопрятна, на лице печать непосильных забот и зря прожитой жизни. Хлопает входная дверь, в коридоре слышатся шаги. С мерзостным, пробирающим до костей скрипом, отворяется дверь.

- Да будет свет! - возглашает нетрезвый мужской голос, щелчок выключателя, загорается единственная в пятирожковой люстре лампочка, полумрак, раньше равномерно заполнявший комнату, расползается по углам. Проворчав что-то неразборчивое, женщина открывает глаза, прикрывает заголившуюся грудь халатом, садится. Свет неприятен ей, она болезненно морщится. Берет со стола сигарету и спички, закуривает, и только после третьей затяжки обращает внимание на долговязый призрак, подпирающий стену около двери. Призрак по пути домой явно прилег отдохнуть где-нибудь на лоне природы, под забором например. Он ужасно грязен, неисправимо пьян сногсшибающий букет запахов портвейнового перегара, пота и дешевого отечественного табака растекается по комнате. Сидя под потолком, я сокрушаюсь, что не взял респиратор.

- Одежду в стирку. Сам в душ. И быстро. - негромко и монотонно проговаривает женщина, стряхивая пепел в гипсовый человеческий череп. Пьяный, качнув головой и едва не потеряв от этого равновесия, выходит, но, впрочем, тут же заходит обратно.

- Э-э-э-э... А это, а пожрать?!

- Обойдешься. Когда получку принесешь, тогда и пожрешь.

- Да... да ты, курва, совсем оборзела! Мммужжик домой уссатл... усталый приходит, после напрженного трудвого дня, а ты... Рискуешь, Маня.