К тебе так сладко я тянулся

И для чего опять вернулся

В ту горечь сердца своего?!

Быть может, потому что мне

Так мало ласки перепало,

И сердце тяготиться стало

Недополученным вдвойне!?

Мозоли на локтях твоих,

Спина горбатая под старость,

Тебя сгибает лет усталость,

Я рядом у стола притих.

На эту липкую клеенку

Ты, локти положив, стоишь

И по-еврейски говоришь,

Что надо отдохнуть ребенку.

А мне не терпится бежать,

Но я едва порыв смиряю

И бесконечно уверяю,

Что не хочу ни есть, ни спать.

Но все же ем, а перед сном

Меня ты гладишь и целуешь,

Как будто невзначай колдуешь

И шепчешь что-то о своем.

Мне ничего не разобрать,

Но это хорошо, как ветер

Листвой шуршащий на рассвете,

И я укладываюсь спать.

И долго слышу голоса,

А может быть, уже мне снится,

Все говорится, говорится,

Под дверью света полоса.

И оттого, что рядом ты

Пускай разбитая, седая,

Я так спокойно засыпаю

И крашу белые листы.

x x x

Было все на Поперечной

Тот еврейский "гхегдеш" вечный,

Примус под бачком змеиный,

Воздух сине-керосинный,

Умывальника чечетка.

Вечно встрепанная тетка,

За стеной у Гинды

Дети вундеркинды.

Детство шло без выходных

В этом облаке мученья,

И я рос на попеченье

Отказавшихся родных.

Здесь сходились вечерами

Перед ужином у плит,

Или шли с вопросом к маме:

- Соломон за что убит?

На Малаховском подворье

Пахло луком, гарью,кровью.

На короткой Поперечной

Убивали раз в квартал,

Страх припрятанный, но вечный

Над любой судьбой витал,

Навсегда ложился в душу,

Как серебряный налет,