И чернел всегда послушно,

Но сильней - когда везет.

Тут боялись в одиночку

И за весь народ вдвойне

И окапывались прочно

Каждый день, как на войне,

Дети плавали в пятерках,

Жили в страхе и говне.

Ах, на этой Поперечной

Вдоль ее и поперек!

И заплесневел беспечно

Я, как плавленый сырок!

С вожделенным патефоном,

С онанистом Агафоном,

И с альфонсом дядей Петей

Было затхло все на свете

При родителях сиротство,

Страх души и стойла скотствао,

Как фасолины клопы,

Пол гнилой,

Горшок за дверью

И нависшее неверье

Боль и давка без толпы.

Не забуду Поперечной

На всю жизнь я ей помечен,

Как незримое тавро,

У меня она под кожей,

Вывести его не может

Суета других дворов.

x x x

И это с детства понималось,

Что не как все, что ты - еврей,

И зло протеста поднималось,

И стать хотелось поскорей

Большим, чтоб сбросить наважденье

И доказать переступить,

И на тринадцать в день рожденья

На пятаки часы купить.

А на тринадцать был погром.

Сперва сгорела синагога,

Потом равин убит

У Юога

Мы все за пазухой живем,

А там темно

И не видать,

Что тут евреям благодать...

Потом и сын его убит,

И дом сожжен,

И все вначале

Так бесновались и кричали,

Но вдруг так дружно замолчали,

Что даже не поймешь, о чем...

Упали в ящик пятаки,

Часы остались на прилавке,

Но было в той пасхальной давке

Движенье верное руки.

Еще, пожалуй, не души,

Не вспомнившей о капитале

Мальчишеской руки вначале,

Что в ящик бросила гроши...

Тогда впервой я ошутил

Еврейство не как оскорбленье,