— Тата, радость, спаси его!

— Катя! Катя, успокойся! Не все еще потеряно, милая…

— Спаси, спаси его…

И, обезумев от горя, она хватает руки, платье младшей сестры и целует их, захлебываясь слезами.

— На вот, выпей…

Белые зубы стучат о стекло стакана… Судорога сжимает горло…

— Мама, мама… — слабо доносится из спальни.

— О-о! — и молодая женщина, подавив стон, бросается туда.

Весь в жару разметался Бобик… По приказанию доктора срезали сегодня его пышные кудри и без них он напоминает маленького, слабого, еще не оперившегося птенчика. Его лицо пышет жаром. Ротик жадно глотает через силу воздух.

— Мама!

— Я тут, моя жизнь, туту, моя радость!

Она осторожно склоняется к ребенку, целует его лицо, ножки, тельце…

— Мамочка, — хрипит он, — ты меня любишь?

Еще нежнее ее поцелуи, еще порывистее прежнего…

— Больше всех в мире? — уже слабее допытывается ребенок.

А голубые глаза смотрят глубоко, пытливо.

— Больше всех, конечно, Бобик, мой ангел!

— И больше дяди Сергея? — скорее угадывает, нежели слышит она.

— Ну, разумеется, прелесть моя!

И новые поцелуи, смешанные со слезами, скрадывают мучительную судорогу ее лица…

— Ах, как мне хорошо теперь, мама, — лепечет больной, — ты ведь никуда не уедешь, останешься ночевать на Татиной кроватке.

— Никуда, моя радость, не уйду от тебя больше!

И чтобы не разрыдаться, она зажимает в зубах тонкий батистовый платочек.

О, эта проклятая связь! Что она сделала!..

— Мама, — шепчет Бобик и лицо его улыбается улыбкой спящего: — смотри, цветочки… желтенькие… белые… синие… Тата, не топчи же их, гадкая… А вон лодочки на озере… Сколько их! Едем, мамочка, едем скорее, скорее… Ах, мамочка… я гадкий, злой… я убил из пушки маленького генерала за то, что он не хотел стоять впереди войска… Не хорошо, мамочка, правда?