Ребенок бредил…

— Боже, спаси его! Возьми мою жизнь, но сделай чудо!..

__________

Ночь… потрясающая… мучительная…

Ребенок успокаивается на минуту, чтобы страдать еще сильнее…

Бред сменяется стонами; стоны — хрипом, вылетающим из этого бедного горлышка… Доктор был два раза в продолжение ночи.

— Круп… едва ли вынесет…

— Как жестоко, как невероятно жестоко, как невероятно жестоко… Но все же это лучше, нежели ждать, надеяться… напрасно…

Кто это так горько плачет в «проходной»… Это Тата, обожавшая Бобика…

— За что? За что? — мучительно сверлит мозг молодой женщины. — Один ведь он у нее, единственный… И вдруг… Холод сковывает ее члены…

— Мама… — лепечет Бобик.

— Милый, ненаглядный, сердечко мое маленькое!

Ее неудержимо тянет схватить ребенка на руки и убежать с ним далеко, далеко, куда не дотянется до них костлявая, сухая рука смерти…

А ночь ползет — равнодушная, безжалостная. Перед ней призраки прошлого…

. . . . . . . . . . . . .

Курс ученья кончен… У них приемы, офицерство… танцы… поклонники. Бледная Тата приковывает взоры, — сердца — Катя…

— Если ты будешь куксится — останешься в девках… — говорит полковник своей «неулыбе» — Тате.

— И не надо, папочка! Мне хорошо с вами.

И такой кроткий, такой ласковый взгляд освещает этот великолепный живой мрамор…

Зато Катя не зевает… Прелестное, хотя болезненно подвижное личико. С жуткими, лукавыми, о какими лукавыми глазками!..

— Бесенок, — говорит полковник, — казак… бесенок…

А она хохочет…

. . . . . . . . . . . . .

— Ах!

Стон это или ей послышалось?

Нет, он спит, весь горячий и потный…

Ночь ползет, а с ней ползут все новые и новые призраки…

Такая же ночь — темная, свежая. Звуки музыки… смех, говор… Длинные, бесконечные аллеи…