Собственно, — успокаивал он себя, — зачем кому-то нужно было меняться со мной местами? Разве что, моему отражению?..

Простая догадка мурашками пробежала по рукам. Он сжал кулаки и увидел «гусиную кожу» рук. Руки были чужими… Они показались ему инородными… Ну, не его это были руки!

То есть, конечно же — его, но сегодня… здесь… вот именно сейчас, в этот миг… Он ощущал…

Отражение разжало кулаки и раскрыло перед ним ладони. Где правая, где левая рука, — понять было невозможно.

Вслед за потерей личности, утратило смысл и определение сторон. Исчезла грань между смыслом и нелепицей, ибо иллюзии являлись в этот мир пестрыми, как правило, громкими истинами, тогда как сама истина всегда скромно и незаметно пребывала рядом. За эту скромность и неузнаваемость, она вновь объявлялась иллюзией.

Он оторвал взгляд от зеркала и снова принялся изучать свои руки. И не то, чтобы ему не нравились эти его руки, просто…

Просто, это были обычные человеческие руки. Такие же руки, как у всех. Ничем не приметные руки. Исполненные во плоти. Дело было в ином. Просто… Сегодня…Когда он осознал себя…Он был Шивой.

— Да! — Смеется в писателе скоморох. — Сегодня ты был тем самым, танцующим Богом Шивой. Тем, кто повсюду изображается так, словно бы у него две пары рук. А тот, кто был сегодня Шивой, знает как никто другой то, что рук могло бы быть изображено гораздо больше. Ведь две пары рук Шивы — это трепещущие крылья любви и вдохновения. Того самого вдохновения, которое хоть один раз, но должен был испытать ты, живущий на Земле!

Той ощущал всем своим существом восторг от приближающегося озарения. Да это и было сродни утреней заре, на которую во все глаза глядело изумленное чудом дитя.

Что помнит ребенок? Он помнит все… и он уже не помнит ничего…

Писатель подумал, что, пожалуй, невозможно ему забыть вдох вдохновения. И сам полет тоже нельзя забыть. Или…потом… многим позднее — выдох…