Жаренов ухмыльнулся и со смешком отвечает:

- И сам беру и вас научу: в кассе взаимопомощи.

- Да как же тебе дают? Всем известно: ты только на пьянку и одалживаешь? - удивился Якушин.

- Я пишу "на домашние нужды", - попробуй не дать! - смеется Жаренов.

Что ты с ним будешь говорить! Выругал его Климов и прочь пошел.

Порядки!

Но сердит я не на Жаренова, а на Кукушку. Ему все как с гуся вода.

* * *

Попался я в переделку! Ей-ей, иногда нечем было крыть пристававших.

Я беспартийный. Не такой беспартийный, как Жаренов, который только и норовит усмехнуться и сказать: "А вот опять коммуниста-жулика поймали..." Не такой беспартийный, как Чебышев, которому все равно, какая бы власть ни была. Нет. Мне было приятнее набирать в восемнадцатом году листовку, печатавшуюся на серой грязной бумаге, чем роскошные сборники стихов, набиравшиеся елизаветинским - какой это прекрасный шрифт! - корпусом. Я за коммунистов, они - мои товарищи по станку, мои соседи по сырому подвалу, все они такие же, как я, а была ли в моей жизни хоть одна минута, когда я не хвалил самого себя!

Мне понадобилось заглянуть в завком. Все в одной комнате - завком, ячейка, комсомольцы. Так вот: у ячейкового стола сидит незнакомый мне молодой паренек в толстовке и ворчливо бранит секретаря. Я прислушался. Речь шла обо мне. Не о Морозове, - очень ему Морозов нужен! - а о пожилом квалифицированном рабочем: паренек выговаривал секретарю ячейки за плохое втягивание рабочих в партию.

- Что я могу поделать? - оправдывался Кукушка.

Паренек укоризненно мотал головой.

Кукушка сконфуженно смолк, но, на свое счастье, заметил меня, обрадовался, что может прижать к ногтю паренька из райкома, и налетел на меня коршуном:

- Говорите, мы ничего не делаем. А вот взять, к примеру, хотя бы Морозова, - победоносно воскликнул он, схватив меня за рукав. - Скажи, старик, сколько раз уговаривали мы тебя вступить в партию?