Иногда воспоминание благодетельно. Оно предупреждает повторение ошибок.

Большевики использовали воспоминания по-своему - они заставили воспоминания служить будущему, заставили воспоминания потакать ненависти. Они научили людей вспоминать не умилительно, не благоговейно, а с ненавистью...

Придумано хитро и умно: мы, старики, разучились скулить, мы не возвращаемся в прошедшее, мы, подогреваемые собственным брюзжанием, вместе с молодежью стремимся работать вперед.

Но молодежь - какое ей дело до прошлого? Жадность! Точно им не хватает будущего... "Нет, - говорят они, - дай-ка мы еще урвем кусочек этого горького стариковского прошлого".

С тайным недоброжелательством пошел я на устроенный комсомольцами вечер. Правильнее сказать: не шел, а меня вели.

Льноволосый Гараська увлек меня наивным своим приглашением. Гараське шестнадцать лет, работает он учеником, работает недавно, - приезду его из деревни нет полугода. Я знаю: пройдет время, Гараськин нос опустится книзу, и, если не примет греческой формы, во всяком случае, потеряет курносые очертания, растущий на голове лен постепенно выцветет, потемнеет - и от пыли, и от насильно навязанного в случайной парикмахерской бриолина. Перестанет существовать и Гараська - прежде чем стать рассудительным Герасимом Ивановичем, он, возможно, будет некоторое время зваться Жоржем.

Я на приглашения не поддаюсь. У меня в запасе много обычных отговорок:

- А спать когда?

- Мне еще в лавку поспеть нужно...

- Уж вы там, молодые, забавляйтесь...

Гараська подошел ко мне не с приглашением, а с просьбой:

- Владимир Петрович, вы в клуб не пойдете?

- Нет. А что? - сухо отозвался я.

- Там вечер воспоминаний. Любопытно послушать, да боюсь - не все пойму. Хотел вас попросить разъяснять непонятное.

Я и пошел: не слушать, а разъяснять.

Клуб превратили в школу ненависти. Стриженых и кудлатых девчонок и мальчишек угощали рассказами о прошлом.