А вот когда они ее разворуют, поделят ее между собою всю, без остатка - вот тогда они вас, молодых, так к ногтю прижмут, что и слова пикнуть не сможете. Скажут: возражать вздумал - так и иди, подыхай под забором,- а это мы - хозяева здесь. А если кусок хлеба хочешь - то и молчи. Вот ты телевизор смотришь, ты, наверное, видел, какая у них там гласность?  Кто у кормушки - тот и молчок, а от кого далеко кормушка - те начинают вроде как ругаться: о правительственных делах распространяются - что они там творят втихаря. Думаешь: ну, вот она, гласность. А придвинут им немного ближе кормушку, да директора поменяют - глядишь, и эти начали дудеть в одну дуду со всеми. Или вспомни, как они все разом, в один день перестраивались: то - Горбачев был хорош, а Ельцын - плох, на другой день - ГКЧП - хорош, Ельцын - плох, а Горбачев - непонятно что; на третий день - уже Ельцын хорош, ГКЧП - плох, и Горбачев - плох. И эту вертлявость ты называешь гласностью?  Что ты всегда легковерный такой?  Выслуживание это, а не гласность. То все дудели: Солженицын, ах! свет в окошке. Скоро приедет, скоро вернется,- потому что гласность у нас. Ну, вернулся этот Солженицын, приехал - и где его слышно?  Какая тут гласность?  Выступил несколько раз в передаче по телевизору - они-то, может, считали, что он их станет хвалить, за то, что они его пустили домой,- а он - нет: он и прежних ругает, и новых - ругает еще пуще, чем прежних. И все - сняли передачу. Не подходит, сказали, она

нашему телевиденью. Адью,- неожиданно добавил Андреевский иностранное слово, и поверх головы старичка в фуражке, спросил у Германа Ермакова: Так ли я говорю, сват?

- Так, так,- уверенно закивал вытянутой вперед туловища головою Ермаков, на этот вопрос, который, вероятно на двадцать раз уже был обговорен между сватовьями.

- Подождите, дядя Федя, что-то я не пойму: вы против коммунистов, или против Ельцына?- спросил Сашка.