В видах поощрения издателя книги Муравьёва раздавали в награду, покупая их на казённый счет, а в старших классах задавали писать сравнения между им и Шатобрианом, причём, конечно, для хорошего балла требовалось, чтобы Шатобриан был как можно ниже поставлен в сравнении с Муравьёвым, - "русским Шатобрианом..."

Это было время лжи и лести, которая расточалась повсеместно, даже там, где ею не мог любоваться тот, в угоду кому гнули и коверкали молодой ум и молодую совесть...

По силе отражения всё это дало свой плод: неверие ни во что, даже в то, во что должно верить.

Нивы, уродившие плевелы нигилизма, были возделаны именно тогда...

Но возвращаемся к нашей истории.

Во всё время возмутительнейшей сцены, когда старший чиновник синода с наглостью сражался с иерархами, которые обнаруживали его плутню, а стоящая под ним секретарская мелюзга виляла и гнулась, как ветром колеблемое тростие, Муравьёв сидел здесь же и произвёл на Исмайлова импозантное впечатление...

"Во время спора Муравьёв молчал и, хотя к нему обращались (с вопросами), не склонялся ни на ту, ни на другую сторону".

То есть Муравьёв тоже не хотел сказать правды: "молчал и не склонялся". Он знал всё так же хорошо, как и секретари, которые уже замололи вздор, но не мешал лжецу обер-прокурору ставить святителей в невыносимое положение. Несмотря на то, что он был родовит, "фамилен" и его неудобно было вышвырнуть из-за обер-прокурорского стола, как всякого секретаришку, он все-таки не говорит правды, а молчит. Превосходный пример для худородных!

Так, кажется, и видишь эту дылдистую фигуру, с большими, неприятными глазами и типическим русым коком: эта фигура не то, что все, - она непременно должна сделать на своем седлистом вертлюге какой-то совсем особый поворот, в каком-то византийском роде с русским оттенком, и это сейчас будет перед нами проделано.