ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
В светских домах, где мало-мальски интересовались "загнанным синодом" и кое-что понимали о Нечаеве, - более по внушениям, которые делал Муравьёв, прямо говорили, что если только Нечаев будет смещен, то "Андрей Николаевич готовый обер-прокурор". "Готовым" его называли, разумеется, потому, что, при тогдашнем повальном невежестве в делах церковного управления, Муравьёв, который нечто в это время понимал, уже казался и невесть каким знатоком. От некоторых из святителей он слышал то же самое, и эти ему говорили: "кому же и быть, как не вам? Сам государь вас наметил". Муравьёв, книгу которого государь будто читал охотно, верил, что на нём положена наметка и во всю остальную свою жизнь оставался в убеждении, что "обер-прокурорское место принадлежало ему по преимуществу и по праву".
Уверенность в этом не оставляла его даже в последний год его жизни, которую он доживал в своем живописном "киевском уголке", где он занимался распеканием местного духовенства и энергическою критикою действий тогдашнего обер-прокурора, графа Д. А. Толстого, заместить которого он тоже имел надежды.
"- При всей преклонности лет моих, - говорил он пишущему эти строки, я ещё взял бы обер-прокурорское место для того, чтобы упразднить его и возвратить святителям отнятое у них значение".
Но через минуту после такой нежной заботы от имущих помазание от святого, он уже гневался и страшно поносил митрополита Арсения Москвина за то, что этот святитель забыл предложить ему завтрак, когда Андрей Николаевич приехал к нему в последний раз в Голосеев, чтобы указать опасность от существующего в Киевской лавре обычая выносить в сад для переодевания мощи святых по нескольку за раз. Он боялся, что их перемешают, и, кажется, имел на то свои причины.