Его намерения, между коими главнейшим считали занятие обер-прокурорского места, всегда были обнаруживаемы ранее времени и почти постоянно не удавались. Но несостоятельный для интригантной борьбы с совоспитанными ему людьми светскими, Муравьёв был гений сравнительно с персонами духовными, основательному уму которых чаще всего не достаёт смелости, гибкости и творчества, столь необходимых в умной интриге. Для них А. Н. Муравьёв представлялся способным дипломатом, и они охотно допустили его занять при своих особах тайный дипломатический пост, на котором он и совершил подвиг, незабвенный в истории синодальных злоключений.

Муравьёв представлялся иерархам большою силою, особенно во внимание тех связей, какие он имел с лицами, близкими ко двору, но притом митрополиты, или, по крайней мере, один из них - Филарет Дроздов, кажется, понимал дальние цели, которые Муравьёв себе наметил и ради которых ему лестно было усердно стараться о смещении из обер-прокуроров Нечаева. Притом "высокий дуб" хотя и был "развесист", но получал не обильное питание у своих корней, - он часто нуждался и как-то никогда не умел устроить себя иначе, как "при духовном звании"...

При дневном свете он красовался в открытых для него великосветских гостиных, куда Андрей Николаевич вступал обыкновенно с свойственною ему исключительною неуклюжею грациею, всегда в высоком чёрном жилете "под душу" и с миниатюрными беленькими чётками, обвитыми вокруг запястья левой руки; здесь он иногда "вещал", но более всего собирал вести: "куда колеблются весы". А обогатясь этими сведениями, скидывался Никодимом и "нощию тайно сносился" с иерархами. Собственно деятельность была не тяжелая и особенного ума не требовавшая, но сложная и ответственная. Андрей Николаевич разом работал на пользу загнанных обер-прокурором иерархов и для собственных благ, которые в одно и то же время составляли его заветнейшую мечту и благо православной церкви, радея о которой, он старался исправить заблуждения всех иномыслящих христианских церквей.