Со стороны Муравьёва в этом нельзя не видеть некоторой заслуги: как бы там ни было, а всё-таки он первый из светских людей начал писать о таких вопросах, которыми до него "светские" люди не интересовались и не умели за них тронуться. Наша система религиозного преподавания этому вполне благоприятствовала, и викарий Ключарев в своих недавних публичных лекциях в Москве высказался так, что это едва ли не было к лучшему. Занятие церковными вопросами, которые теперь заинтересовали многих (благодаря трудам митрополита Макария Булгакова и профессоров Голубинского, Знаменского и Терновского), не повело к осуществлению давних желаний Кузьмы Пруткова, сочинившего, кажется, самый лучший проект "введения единомыслия в России".

Сочинения Муравьёва по нынешнему времени в большинстве так несостоятельны, что заниматься чтением их - значит терять напрасно время, но тогда они читались и даже из них кое-что обязательно заучивалось наизусть. Они приносили автору хороший доход, который к последним годам его жизни вдруг остановился. Андрей Николаевич приписывал это умалению веры, происшедшему, как всё злое, от одного несчастного источника, - "от тлетворного направления литературы", призванной быть козлом отпущения за всё, что ведётся неумелыми руками. Сам Муравьёв жил не всегда в тепле да в холе, но иногда он нуждался и попрошайничал. Наконец он устроился и "стал на страже у Киева". Как настоящий православный богатырь, он сел над горою и смотрел во все стороны, чтобы мимо его ни птица не пролетела, ни зверь не прорыскивал, - и надоел киевскому духовенству своею докучною и мелочною инспекциею до нестерпимости. Его даже считали вредным, и самую веру, которая одушевляла кипящею бодростью состаревшийся состав его длинных костей, называли не верою, а ханжеством. Впрочем, это был тип чрезвычайно цельный, и одно обстоятельство, сопровождавшее его кончину, должно служить тому сильным подтверждением его образцовой выдержанности.