У скотного двора народу и лошадей сбилось как на ярмарке. Шум, смех, лязганье вил, смачное шлепанье навоза. Кто-то светил лучиной. Мишка еще издали увидел Партизана. Среди низкорослых брюхатых лошаденок он возвышался как лебедь - белый, с гордо выгнутой гривастой шеей.

Мишка пристроил быка в очередь и, кляня все на свете, стал проталкиваться к саням, на которые наваливали навоз. Дунярка и тут командовала. Как же, выхвалялась! Придерживая за узду жеребца, нетерпеливо перебиравшего ногами, она покрикивала:

- Наваливайте скорей! Это вам не бык столетней давности.

- Как же ты оплошал, Михаил? - спросила его Анфиса. - Дунярка, отдай ему Партизана. Где тебе с таким зверем управиться!

- Как бы не так, - ухмыльнулась Дунярка. - Это мы еще посмотрим.

- Не горюй, Мишка, - рассмеялась Варвара Иняхина, поворачиваясь к нему. Которым с быками не везет, тем в любви везет. Хочешь, ягодка, поцелую?

Мишка оторопело попятился назад. Дунярка взвизгнула.

- Взбесилась, кобыла! - гаркнул Трофим на Варвару. - Скоро на детей будешь кидаться!

- Я бы и тебя, Трофимушко, поцеловала, да у тебя борода колючая...

Поднялся шум, галдеж - вороны так на холод не кричат.

Мишка сбегал к своим саням за вилами - разве дождешься толку, когда бабье свой граммофон заведет? - и вместе с навальщиками принялся отдирать навоз.

Со скотного двора он все же выехал на коне. Уступила Парасковья, которая, как рассудили женщины, хоть на черта посади - все равно по дороге заснет. Немудреный конек, еле ноги переставляет, а ежели поработать ременкой - ничего, трясется...

Скрипят полозья по оледенелой дороге. По небу бежит месяц яснолицый, заглядывает Мишке в глаза, серебром растекается по заснеженным полям, по черни придорожных кустов. Сбоку - в половину поля - качается синяя тень от коня.