"Некогда, видно, Васильюшку и письма-то написать, а вишь, весточку опять подал".

Голова Егороши как-то странно качнулась:

- Это... это... не от дяди Васи...

Степан Андреянович обеими руками вцепился в край столешни:

- Читай...

- "Командование части... с глубокой скорбью извещает, что Ваш сын, гвардии политрук Ставров Василий Степанович, 20 марта 1942 года..."

На дощатой заборке зарябила белая с расшитым воротом рубашка... Хватаясь за стол, за стены, Степан Андреянович добрел до кровати, упал... Кто-то стонал, выл по-звериному, а перед глазами его неотступно стояла белая рубашка. И безжалостная память во всех подробностях воскресила тот летний день...

Окна раскрыты, двери настежь - сын дома! И знал же, чем угодить отцу Василий Степанович! Из бани вышел в домашней рубашке с расшитым воротом будто и не расставался с родителем на шесть лет.

"Нет, хорошо на свете, а дома лучше всего!"

Степан Андреянович, счастливый сыновней радостью, лукаво поглаживает бороду: "Погоди, такую ли еще радость припас я тебе, сынок..."

И вот после обеда, когда оба они были уже под хмельком, отец подхватил сына под руку, повел на сенник. Поднявшись первым по лестнице, он широко распахнул ворота, одним махом скинул солому в углу, торжествующе посмотрел на сына.

"Дрожки! Вот это да!" - с изумлением прошептал Василий.

Все ликовало в Степане Андреяновиче, но он сдержался - поднял новый пласт соломы.

"Расписные пошевни!" - еще больше изумился Василий.

"А в пошевнях-то что? Взгляни-ко".

Василий долго любовался праздничной сбруей, перебирал, мял в руках сыромятные ремни, дул на медные пластинки. Степан Андреянович глаз не сводил с сына:

"Забрало-таки за душу, Васенька. Я ведь знал, что ты в отца, в хозяйстве толк понимаешь..."

Потом Василий стоял в проеме распахнутых ворот, глядел на деревню:

"Значит, и наш колхоз пошел в гору, раз такие дрожки и санки заводит".