"А ведь это, Васенька, вовсе и не колхоза..."

Лучше бы не говорить тогда этих слов! Изменился, побелел Вася, хмеля словно и не было, и таким чужим голосом:

"Куда же ты с этим?.. Продавать?"

"Почто, Васильюшко, продавать... - Степан Андреянович решил перевести все в шутку. - Для свадьбы это, для свадьбы твоей. Женись хоть зимой, хоть летом у отца все готово..."

"Я тебя серьезно спрашиваю".

"Ну хорошо, Василий Степанович, скажу серьезно. Ты что думаешь - так бобылем и будешь весь век по чужой стороне шататься? Али хочешь к пустым стенам вернуться? Отец-то у тебя хоть и неуч, а тоже жизнь прожил. А жизнь, Васенька, штука мудреная: сегодня так, а завтра эдак. А я ко всему готов, и добро это места не пролежит".

Василий растерянно заморгал глазами, прислонился к косяку:

"Выходит, я за Советскую власть агитирую, а отец развала колхоза ждет".

Вдруг он круто вскинул голову, шагнул к нему:

"Мне твоего барахла не надо! Слышишь? И ты сейчас же отвезешь это. А нет ноги моей больше здесь не будет!"

Это уж было слишком! От отца, родного отца, отказываться... От отца, который вставал и ложился с думой о нем... Все потемнело в глазах у Степана Андреяновича. Не помня себя, он размахнулся и ударил сына по лицу...

Старик, уткнувшись головой в подушку, вдруг почувствовал, как горит его правая ладонь... Покачнулся Василий, прикрыл рукой глаза, но ни слова не сказал отцу...

А на другой день, не прожив и половины отпуска, уехал... Навсегда...

Долго лежал Степан Андреянович, распростершись на кровати, и все ему виделся Вася в белой рубашке, залитой красным светом вечернего солнца, слышались слова: "Мне твоего барахла не надо!.."

Вдруг старик вскочил на ноги, кинулся в сени.

Лестница, сенник... Жаром полыхнули медяшки в темном углу... - и топор врезался в хомутину...

- Дедко, опомнись! Дедко, не надо! Степан Андреянович обернулся. От лестницы с протянутыми к нему руками бежал Егорша.