Он решился пожертвовать своим чувством тем более что "пока, кроме искренней привязанности, я ничего ведь не ощущаю",- думал он. Кистер действительно был в состоянии принести себя в жертву дружеству, признанному долгу. Он много читал и потому воображал себя -опытным и даже проницательным; он не сомневался в истине своих предположении; он не подозревал, что жизнь бесконечно разнообразна и не повторяется никогда. Понемногу Федор Федорович пришел в восторг. Он с умилением начал думать о своем призвании. Быть посредником между любящей робкой девушкой и человеком, может быть, только потому ожесточенным, что ему ни разу в жизни не пришлось любить и быть любимым; сблизить их, растолковать им их же собственные чувства и потом удалиться, не дав никому заметить величия своей жертвы,- какое прекрасное дело! Несмотря на прохладу ночи, лицо доброго мечтателя пылало...

На другой день он рано поутру отправился к Лучкову. Авдей Иванович, по обыкновению, лежал на диване и курил трубку. Кистер поздоровался с ним.

- Я был вчера у Перекатовых,- сказал он с некоторою торжественностью.

- А! - равнодушно возразил Лучков и зевнул.

- Да. Они прекрасные люди.

- В самом деле?

- Мы говорили о тебе.

- Много чести; с кем это?

- С стариками... и с дочерью.

- А! с этой... толстенькой?

- Она прекрасная девушка. Лучков.

- Ну да, все они прекрасны.

- Нет, Лучков, ты ее не знаешь. Я еще не встречал такой умной, доброй и чувствительной девицы.

Лучков запел в нос: "В гамбургской газете не ты ли читал, как в запрошлом лете Миних побеждал..."

- Да я ж тебе говорю...

- Ты в нее влюблен, Федя,- насмешливо заметил Лучков.

- Совсем нет. И не думал.

- Федя, ты в нее влюблен!

- Что за вздор! Будто уж нельзя...