Кроме того, собрали всю тьму, все ночи, черные, как чернила, хоть глаз выколи, ночи, как в мешке, как в колодце, - и накрыли всем этим поселок.

Казалось, все вокруг затихло, все вокруг спит. И только в одной комнате, далеко от города и очень, очень далеко от Москвы, не спят четыре человека, да еще через два квартала растерянные девочки сидят на чемоданах и ждут налета.

- Самое обидное, ребята, - прервал молчание Толя Агай, - что мы ничего не знаем. Ни черта не знаем. Шалина только сегодня узнали... Эх, хоть бы на всякий случай двустволку иметь.

- Да что Шалин, - заговорил Удальцев, - Шалин храпит у себя на городской квартире. Что ему? А мы здесь одни. Ни милиции, никого. Ограбят, убьют, никто не помешает, а начальству что? Его не касается. Никому нет до нас дела. Ей-богу, если нападут сегодня на девчонок, я завтра сматываю манатки - и в Москву. Законно!

- Коль, дай папироску! - перебил его Андрианов.

Удальцев замолчал, хотел что-то сказать, потом вздохнул и полез в тумбочку.

Закурили. Андрианов скинул тапочки, разлегся на кровати и показал рукой на Степу.

Степа разглядывал репродукцию "Инесы".

Но по наступившему молчанию почувствовал, что на него смотрят. Степа скривил рот и длинно выругался.

В переводе на литературный язык это означало, что картины - чепуха, рисовать - дело плевое, никому это не нужно, а попробовали бы художники потаскать бревна.

Вовка и Толик засмеялись. Степу они уже раскусили.

Но Колька, не обратив внимания на эту сцену, продолжал:

- Помните, нам рассказывали, убили здесь двоих. То же с нами могут сделать. Нет, раз такое дело - уеду! Пускай других поищут!

Последние слова Колька прокричал. Успокоился. Заморгал. Глаза заходили вверх, вниз.

Его с любопытством разглядывал Андрианов. Разглядывал внимательно и спокойно.