Потом взошел мой отец. Он был бледен, но старался выдержать свою бесстрастную роль. Сцена становилась тяжела. Мать моя сидела в углу и плакала. Старик говорил безразличные вещи с полицмейстером, но голос его дрожал. Я боялся, что не выдержу этого a la longue8, и не хотел доставить квартальным удовольствия видеть меня плачущим. (187)

Я дернул полицмейстера за рукав.

- Поедемте!

- Поедемте, - сказал он с радостью.

Отец мой вышел из комнаты и через минуту возвратился; он принес маленький образ, надел мне на шею и сказал, что им благословил его отец, умирая. Я был тронут; этот религиозный подарок "показал мне меру страха и потрясения в душе старика. Я стал на колени, когда он надевал его; он поднял меня, обнял и благословил.

Образ представлял, на финифти, отсеченную голову Иоанна Предтечи на блюде. Что это было - пример, совет или пророчество?-не знаю, но смысл образа поразил меня.

Мать моя была почти без чувств.

Вся дворня провожала меня по лестнице со слезами, бросаясь целовать меня, мои руки, - я заживо присутствовал при своем выносе; полицмейстер хмурился и торопил.

Когда мы вышли за ворота, он собрал свою команду; с ним было четыре казака, двое квартальных и двое полицейских.

- Позвольте мне идти домой, - спросил у полицмейстера человек с бородой, сидевший перед воротами.

- Ступай, - сказал Миллер.

- Это что за человек? - спросил я, садясь на дрожки.

- Добросовестный; вы знаете, что без добросовестного полиция не может входить в дом.

- За тем-то вы и оставили его за воротами?

- Пустая форма! Даром помешали человеку спать, - заметил Миллер.

Мы поехали в сопровождении -двух казаков верхом.

В частном доме не было для меня особой комнаты.