Мимолетные, юные, весенние увлечения, волновавшие душу, побледнели, исчезли перед ним, как туманные картины; новых, других не пришло.

Мы встретились на кладбище. Она стояла, опершись на надгробный памятник, и говорила об Огареве, и грусть моя улеглась.

- До завтра, - сказала она и подала мне руку, улыбаясь сквозь слезы.

- До завтра, - ответил я.., и долго смотрел вслед за исчезавшим образом ее.

Это было девятнадцатого июля 1834.

ГЛАВА IX

Арест. - Добросовестный. - Канцелярия Пречистенского частного дома. Патриархальный суд.

..."До завтра", - повторял я, засыпая.., на душе было необыкновенно легко и хорошо.

Часу во втором .ночи меня разбудил камердинер моего отца; он был раздет и испуган. (186)

- Вас требует какой-то офицер,

- Какой офицер?

- Я не знаю.

- Ну, так я знаю, - сказал я ему и набросил на себя халат.

В дверях залы стояла фигура, завернутая в военную шинель; к окну виднелся белый султан, сзади были еще какие-то лица, - я разглядел казацкую шапку,

Это был полицмейстер Миллер.

Он сказал мне, что по приказанию военного генерал-губернатора, которое было у него в руках, он должен осмотреть мои бумаги. Принесли свечи. Полицмейстер взял мои ключи; квартальный и его поручик стали рыться в книгах, в белье. Полицмейстер занялся бумагами; ему все казалось подозрительным, он все откладывал и вдруг, обращаясь ко мне, сказал:

- Я вас попрошу покамест одеться: вы поедете со мной.

- Куда? - спросил я.

- В Пречистенскую часть, - ответил полицмейстер успокоивающим голосом.

- А потом?

- Дальше ничего нет в приказании генерал-губернатора.

Я стал одеваться.

Между тем испуганные слуги разбудили мою мать; она бросилась из своей спальни ко мне в комнату, но в дверях между гостиной и залой была остановлена казаком. Она вскрикнула, я вздрогнул и побежал туда. Полицмейстер оставил бумаги и вышел со мной в залу. Он извинился перед моею матерью, пропустил ее, разругал казака, который был не виноват, и воротился к бумагам.