К воротам тюрьмы пришла,

Своему родному сыну

Передачку принесла.

Оттого, что Ганя все "смотрел" куда-то далеко и лицо его было скорбное и умное, виделось, как мать-старушка подо-шла к воротам тюрьмы, а в узелке у нее -- передачка: сальца кусочек, шанежки, яички, соль в тряпочке, бутылка молока...

Передайте передачку,

А то люди говорят:

Заключенных в тюрьмах много -

Сильно с голоду морят.

Бабы, старики, ребятишки как-то все это понимали -- и что много их там, и что морят. И очень хотелось, чтоб пере-дали тому несчастному "сидельцу", сыну ее, эту передачку -- хоть поест, потому что в "терновке" (тюрьме), знамо дело, несладко. Но...

Ей привратник усмехнулся:

"Твоего тут сына нет.

Прошлой ночью был расстрелян

И отправлен на тот свет".

Горло сжимало горе. Завыть хотелось... Ганя понимал это. Замолкал. И только старенькая гармошка его с медными уголками все играет и играет. Потом:

Повернулась мать-старушка,

От ворот тюрьмы пошла...

И никто про то не знает -

На душе что понесла.

Как же не знали -- знали! Плакали. И бросали в кружку пятаки, гривенники, двадцатики. Матрена строго следила, кто сколько дает. А Ганя сидел, обняв гармошку, и все "смот-рел" в свою далекую, неведомую даль. Удивительный это был взгляд, необъяснимо жуткий, щемящий душу.

Потом война кончилась. Вернулись мужики, какие оста-лись целые... Стало шумно в деревнях. А тут радио провели, патефонов понавезли -- как-то не до Гани стало. Они еще ходили с Матреной, но слушали их плохо. Подавали, правда, но так -- из жалости, что человек -- слепой и ему надо как-то кормиться. А потом и совсем вызвали Ганю в сельсовет и сказали:

-- Назначаем тебе пенсию. Не шляйся больше.

Ганя долго сидел молча, смотрел мимо председателя... Сказал: