... Один только раз встрепенулся Ганя душой, оживился, помолодел даже...

Приехали из города какие-то люди -- трое, спросили:

-- Здесь живет Гаврила Романыч Козлов?

Ганя насторожился.

-- А зачем? В обчество звать?

-- В какое общество?.. Вы песен много знаете, нам ска-зали...

-- Ну так?

-- Нам бы хотелось послушать. И кое-что записать...

-- А зачем? -- пытал Ганя.

-- Мы собираем народные песни. Записываем. Песни не должны умирать...

Догадался же тот городской человек сказать такие слова!.. Ганя встал, заморгал пустыми глазами... Хотел унять слезы, а они текли, ему было стыдно перед людьми, он хмурился и покашливал и долго не мог ничего сказать.

-- Вы споете нам?

-- Спою.

Вышли на крыльцо. Ганя сел на приступку, опять долго устраивал гармонь на коленях, прилаживал поудобней ре-мень на плече. И опять "смотрел" куда-то далеко-далеко, и опять лицо его было торжественное и умное. И скорбное, и прекрасное.

Был золотой день бабьего лета, было тепло и покойно на земле. Никто в деревне не знал, что сегодня, в этот ясный по-гожий день, когда торопились рубить капусту, ссыпать в ямы картошку, пока она сухая, сжигать на огородах ботву, пока она тоже сухая, никто в этот будничный, рабочий день не знал, что у Гаврилы Романыча Козлова сегодня -- праздник.

Пришла с огорода Матрена.

Навалился на плетень соседский мужик, Егор Анашкин... С интересом разглядывали городских, которые разложили на крыльце какие-то кружочки, навострились с блокнотами -- приготовились слушать Ганю.

-- Сперва жалобные или тюремные? -- спросил Ганя.

-- Любые.

И Ганя запел... Ах, как он пел! Сперва спел про безноженьку. Подождал, что скажут. Ждал напряженно и "смот-рел" вдаль.

-- А что-нибудь такое... построже... Нет, это тоже хоро-шая! Но... что-нибудь -- где горе настоящее...